Оглавление

ТОМ ИЩЕТ НО­ВЫХ ПРИК­ЛЮ­ЧЕНИЙ 

Вы ду­ма­ете, Том уго­монил­ся пос­ле всех прик­лю­чений, ко­торые бы­ли с на­ми на ре­ке, – ну, тех, ког­да мы ос­во­боди­ли нег­ра Джи­ма и ког­да То­му прос­тре­лили но­гу? Ни­чуть не бы­вало. Он еще боль­ше ра­зошел­ся, толь­ко и все­го. По­нима­ете, ког­да мы все трое вер­ну­лись с ре­ки ге­ро­ями, во­роти­лись, так ска­зать, из дол­гих странс­твий, и ког­да все жи­тели по­сел­ка выш­ли встре­чать нас с фа­кела­ми и про­из­но­сили ре­чи и кри­чали «ура», а не­кото­рые так да­же на­пились пь­яные, по­нят­но, мы все прос­лы­ли ге­ро­ями. Ну а То­му, из­вес­тно, толь­ко то­го и на­до.
Прав­да, не­надол­го он и впрямь уго­монил­ся. Все с ним но­сились, а он се­бе знай рас­ха­жива­ет по ули­цам, зад­рав нос квер­ху, точ­но весь по­селок при­над­ле­жит ему. Кое-кто да­же стал на­зывать его Том Сой­ер-Пу­тешес­твен­ник. Ну, по­нят­но, тут он и вов­се чуть не лоп­нул от спе­си. На нас с Джи­мом он и смот­реть не хо­тел ведь мы прос­то спус­ти­лись вниз по ре­ке на пло­ту и толь­ко вверх под­ня­лись на па­рохо­де; ну а Том – он и ту­да и об­ратно на па­рохо­де ехал. Все на­ши маль­чиш­ки страш­но за­видо­вали мне и Джи­му, а уж То­му они прос­то пят­ки го­товы бы­ли ли­зать.
Н-да, пря­мо не знаю, мо­жет, он на этом и ус­по­ко­ил­ся бы, ес­ли б толь­ко не Нат Пар­сонс, наш поч­тмей­стер, – зна­ете, та­кой то­щий, дол­го­вязый, лы­сый ста­рикаш­ка. Нат был че­ловек доб­ро­душ­ный и глу­пова­тый, а уж бол­тли­вее его я в жиз­ни ни­кого не ви­дывал. Ну и вот, этот са­мый Нат за пос­ледние трид­цать лет единс­твен­ный во всем по­сел­ке зас­лу­жил се­бе та­кую ре­пута­цию, то есть я хо­чу ска­зать, ре­пута­цию пу­тешес­твен­ни­ка, и, по­нят­но, до смер­ти воз­гордил­ся. Го­ворят, он за эти трид­цать лет не мень­ше мил­ли­она раз рас­простра­нял­ся о сво­ем пу­тешес­твии и страш­но гор­дился сво­ими рос­сказ­ня­ми. А тут вдруг от­ку­да ни возь­мись яв­ля­ет­ся маль­чиш­ка, ко­торо­му еще и пят­надца­ти-то не ис­полня­лось, и весь по­селок, ра­зинув рот, вос­хи­ща­ет­ся его пу­тешес­тви­ями. Яс­но, что бед­но­го ста­рикаш­ку все­го ко­режить на­чина­ет от та­кого де­ла. Ему прос­то тош­но бы­ло слу­шать рас­ска­зы То­ма и аханье: «Вот здо­рово!», «Нет, вы толь­ко пос­лу­шай­те!», «Чу­деса, да и толь­ко!» и вся­кое то­му по­доб­ное. Но деть­ся ему бы­ло не­куда, все рав­но как му­хе, у ко­торой зад­няя лап­ка в па­токе за­вяз­ла. И вот вся­кий раз, сто­ит толь­ко То­му сде­лать пе­редыш­ку, гля­дишь, нес­час­тный ста­рикан уж тут как тут, рас­пи­сыва­ет свои об­лезлые пу­тешес­твия, как толь­ко мо­жет. Впро­чем, они уже всем по­ряд­ком на­до­ели, да и во­об­ще-то нем­но­гого сто­или, так что прос­то смот­реть на не­го бы­ло жал­ко. Тут Том сно­ва при­нима­ет­ся рас­ска­зывать, ста­рик за ним, и так да­лее и то­му по­доб­ное; иной раз ча­сами ста­ра­ют­ся друг дру­га за по­яс зат­кнуть.
А пу­тешес­твие На­та Пар­сонса вот с че­го на­чалось. Ког­да он толь­ко пос­ту­пил в поч­тмей­сте­ры и был сов­сем но­вич­ком в этом де­ле, при­ходит од­нажды пись­мо, а ко­му – не­из­вес­тно, во всем по­сел­ке та­кой че­ловек от­ро­дясь не жи­вал. Ну вот, он и не знал, что тут де­лать да как тут быть. А пись­мо все ле­жит. Ле­жит не­делю, ле­жит дру­гую, – от од­но­го ви­да это­го пись­ма у На­та на­чина­лись ко­лики. К то­му же пись­мо бы­ло доп­латное – без мар­ки, а взыс­кать эти де­сять цен­тов не с ко­го. Вот Нат и ре­шил, что пра­витель­ство соч­тет, буд­то он во всем ви­новат, да и про­гонит его с дол­жнос­ти, ког­да уз­на­ет, что он не взыс­кал эти день­ги. В кон­це кон­цов Нат не вы­дер­жал. Он не мог ни спать, ни есть, ис­ху­дал как тень, но по­сове­товать­ся ни с кем не пос­мел: вдруг этот са­мый че­ловек возь­мет да и до­несет пра­витель­ству про пись­мо. Зап­ря­тал он его под по­лови­цу, но опять без тол­ку: чуть уви­дит, что кто-ни­будь нас­ту­пил на это мес­то, так его сра­зу в дрожь бро­са­ет. «Нес­прос­та это», – ду­ма­ет он про се­бя. И си­дит он, бы­вало, до глу­бокой но­чи, ждет, по­куда все ог­ни по­гас­нут и весь по­селок за­тих­нет, а пос­ле прок­ра­дет­ся в кон­то­ру, вы­тащит пись­мо и зап­ря­чет его в дру­гое мес­то. На­род, по­нят­но, стал из­бе­гать На­та. Все ка­чали го­лова­ми да пе­решеп­ты­вались – по все­му его ви­ду и пос­тупкам вы­ходи­ло, что он ли­бо убил ко­го-ни­будь, ли­бо еще бог весть че­го на­делал. И будь он не сво­им, а при­ез­жим, его бы уж на­вер­ня­ка лин­че­вали.
Ну вот, зна­чит, как я уже го­ворил, не мог Нат боль­ше вы­тер­петь и ре­шил он от­пра­вить­ся в Ва­шин­гтон, пой­ти пря­мо к пре­зиден­ту Со­еди­нен­ных Шта­тов и чис­то­сер­дечно во всем приз­нать­ся, а по­том вы­нуть пись­мо, по­ложить его пе­ред всем пра­витель­ством и ска­зать:
«Вот оно. Де­лай­те со мной, что хо­тите, толь­ко, ви­дит бог, я ни в чем не ви­новат и не зас­лу­жил на­каза­ния по всей стро­гос­ти за­кона, и у ме­ня ос­та­лась семья, ко­торая те­перь пом­рет с го­лоду, хоть она тут ни при чем, и я го­тов при­сяг­нуть, что все это прав­да».
Так он и сде­лал. Он пу­тешес­тво­вал нем­ножко на па­рохо­де, нем­ножко в ди­лижан­се, но боль­шую часть пу­ти про­делал вер­хом и за три не­дели доб­рался до Ва­шин­гто­на. Он про­ехал мно­го миль, ви­дел мно­жес­тво раз­ных по­сел­ков и че­тыре боль­ших го­рода. На­та не бы­ло поч­ти два ме­сяца, а ког­да он вер­нулся, то стал спе­сивее всех в по­сел­ке. Пу­тешес­твия сде­лали его са­мым ве­ликим че­лове­ком в ок­ру­ге. Все толь­ко о нем и го­вори­ли, на­род съ­ез­жался из­да­лека – за трид­цать миль и да­же из до­лины ре­ки Ил­ли­нойс, что­бы толь­ко пог­ля­деть на не­го. И все, бы­вало, сто­ят ра­зинув рты, а он знай се­бе бол­та­ет. Вы в жиз­ни ни­чего по­доб­но­го не ви­дыва­ли.
Ну вот, зна­чит, не бы­ло ни­какой воз­можнос­ти ре­шить, кто же са­мый ве­ликий пу­тешес­твен­ник. Од­ни го­вори­ли, что Нат, дру­гие – что Том. Все приз­на­ли, что Нат про­ехал боль­ше по дол­го­те, но им приш­лось сог­ла­сить­ся, что Том хоть и ус­ту­пал На­ту в дол­го­те, за­то пе­реще­голял его по час­ти ши­роты и кли­мата. Зна­чит, по­лучи­лась ничья. Вот обо­им и при­ходи­лось вся­чес­ки рас­пи­сывать свои опас­ные прик­лю­чения, что­бы хоть как-ни­будь одер­жать верх. Пар­сонсу труд­но­вато бы­ло тя­гать­ся с прос­тре­лен­ной но­гой То­ма, и, как он ни пы­жил­ся, все рав­но ни­чего у не­го не по­луча­лось: ведь Том не си­дел на мес­те, как по­лага­лось ему по спра­вед­ли­вос­ти, а по­минут­но вска­кивал и, прих­ра­мывая, ко­вылял взад-впе­ред, по­куда Нат рас­ска­зывал про свои ва­шин­гтонские прик­лю­чения. Том ведь все хро­мал, хо­тя но­га-то у не­го дав­ным-дав­но за­жила. По ве­черам он да­же уп­ражнял­ся до­ма, что­бы не ра­зучить­ся, и хро­мал ни­чуть не ху­же, чем с са­мого на­чала.
А с На­том вот что прик­лю­чилось. Не знаю, прав­да ли это, мо­жет, он это в га­зете вы­читал или еще где-ни­будь, да толь­ко, на­до от­дать ему спра­вед­ли­вость, он здо­рово обо всем рас­ска­зывал. Всех пря­мо мо­роз по ко­же по­дирал, да и у са­мого На­та дух зах­ва­тыва­ло, и он по­белел, как по­лот­но, а жен­щи­ны и де­вицы те пря­мо чуть в об­мо­рок не па­дали. Ну вот, зна­чит, де­ло бы­ло так.
Прис­ка­кал он в Ва­шин­гтон, пос­та­вил ло­шадь в ко­нюш­ню и явил­ся со сво­им пись­мом пря­мо на дом к пре­зиден­ту. Там ему го­ворят, что пре­зидент сей­час в Ка­пито­лии и как раз со­бира­ет­ся ехать в Фи­ладель­фию, так что ес­ли он хо­чет зас­тать его, то пус­кай ни ми­нуты не мед­лит. Тут На­ту прос­то дур­но ста­ло. Ло­шади-то при нем не­ту, и он пря­мо не зна­ет, что де­лать. Вдруг от­ку­да ни возь­мись подъ­ез­жа­ет ка­кой-то негр в ста­рой, об­шарпан­ной ка­рете. Нат не рас­те­рял­ся. Ки­нул­ся он к нег­ру, да как за­орет:
– Пол­долла­ра, ес­ли ты дос­та­вишь ме­ня к Ка­пито­лию за пол­ча­са, и еще чет­верть дол­ла­ра в при­дачу, ес­ли до­везешь ме­ня за двад­цать ми­нут!
– Идет! – от­ве­ча­ет негр.
Нат вско­чил в ка­рету, зах­лопнул двер­цу, и они со страш­ным гро­хотом и трес­ком по­нес­лись впе­ред по са­мой сквер­ной до­роге, ка­кая толь­ко есть на све­те. Нат про­сунул ру­ку в пет­ли, вце­пил­ся в них что бы­ло си­лы, но вдруг ка­рета на­тыка­ет­ся на ка­мень, взле­та­ет в воз­дух дно у нее от­ва­лива­ет­ся, а ког­да она сно­ва упа­ла вниз но­ги На­та очу­тились на зем­ле, и он ви­дит, что ес­ли не пос­пе­ет за кля­чами, то тут ему и крыш­ка. Он до смер­ти пе­репу­гал­ся, од­на­ко взял­ся за де­ло не за страх а за со­весть: уце­пил­ся за пет­ли, но­ги у не­го так и за­мель­ка­ли. Бе­жит он во весь дух и что есть си­лы орет ку­черу: ос­та­нови, мол; да и на­род на ули­цах то­же во­пит – ведь все ви­дят, как он под ка­ретой но­гами пе­реби­ра­ет, а го­лова и пле­чи, из окон ви­дать, внут­ри бол­та­ют­ся, и все по­нима­ют, ка­кая страш­ная гро­зит ему опас­ность. А ку­чер-то – чем гром­че лю­ди кри­чат, тем гром­че он ги­ка­ет, пу­ще преж­не­го по­нука­ет сво­их кляч, а сам орет не сво­им го­лосом: «Вы не бой­тесь, хо­зя­ин, уж я вас к сро­ку дос­тавлю, вы не бес­по­кой­тесь!» Ему-то ка­жет­ся, буд­то все его по­гоня­ют, и по­нят­но – он из-за сво­его кри­ка ни­чего рас­слы­шать не мо­жет. И вот та­ким по­ряд­ком не­сут­ся они впе­ред, и тот, кто это ви­дит, прос­то хо­лоде­ет от ужа­са, а ког­да они, на­конец, подъ­еха­ли к Ка­пито­лию, то все ска­зали, что еще ник­то ни­ког­да так быс­тро не ез­дил. Ло­шади ста­ли. Нат в пол­ном из­не­може­нии сва­лил­ся на­земь, а ког­да его вы­тащи­ли, он был весь в пы­ли, в лох­моть­ях и бо­сой, но за­то он ус­пел как раз вов­ре­мя, зах­ва­тил пре­зиден­та, вру­чил ему пись­мо, и все выш­ло как сле­ду­ет пре­зидент тут же его по­мило­вал; Нат дал нег­ру пол­долла­ра при­бав­ки вмес­то чет­верти – он ведь по­нимал, что, не будь этой ка­реты, ему бы ни за что не по­пасть ту­да к сро­ку.
Да, это бы­ло за­меча­тель­ное прик­лю­чение, и То­му Сой­еру при­ходи­лось вся­чес­ки ко­зырять сво­ей ра­ной, что­бы не уда­рить ли­цом в грязь.
Так вот, ма­ло-по­малу сла­ва То­ма на­чала мер­кнуть, по­тому что у лю­дей по­яви­лись но­вые те­мы для раз­го­воров – спер­ва скач­ки, по­том по­жар, по­том цирк, по­том боль­шой а­ук­ци­он не­воль­ни­ков, а сверх все­го зат­ме­ние. Ну, и тут, как всег­да бы­ва­ет в по­доб­ных слу­ча­ях, ус­тро­или мо­лит­венное соб­ра­ние, и уж те­перь ник­то боль­ше не го­ворил о То­ме, а он прос­то вне се­бя был от воз­му­щения.
Вско­ре Том сов­сем заг­рустил и це­лыми дня­ми хо­дил как по­терян­ный, а ког­да я стал спра­шивать, из-за че­го он так ма­ет­ся, он ска­зал, что у не­го ско­ро сер­дце ра­зор­вется от тос­ки: го­ды, мол, идут, он ста­ре­ет, ник­то ниг­де не во­юет, и не ви­дит он ни­како­го спо­соба пок­рыть се­бя сла­вой. Ска­зать по прав­де, все маль­чиш­ки про се­бя так ду­ма­ют, но я ни­ког­да еще не слы­хал, что­бы кто-ни­будь да пря­мо так и за­явил об этом.
Ну вот он и при­нял­ся вы­думы­вать раз­ные пла­ны, как бы ему стать зна­мени­тостью. И очень ско­ро его осе­нило, и он пред­ло­жил при­нять ме­ня и Джи­ма. Том Сой­ер всег­да был че­лове­ком щед­рым и ве­лико­душ­ным. Есть мно­го ре­бят, ко­торые под­ли­зыва­ют­ся к те­бе, ес­ли у те­бя что-ни­будь хо­рошее за­велось, но ког­да им са­мим слу­чит­ся нат­кнуть­ся на что-ни­будь хо­рошее, они те­бе ни сло­ва не ска­жут, а пос­та­ра­ют­ся все это при­кар­ма­нить. Но за То­мом Сой­ером это­го гре­ха ни­ког­да не во­дилось.
Бы­ва­ют же та­кие лю­ди – нач­нет он хо­дить вок­руг гло­тая слюн­ки, ког­да у те­бя по­яви­лось яб­ло­ко, и вып­ра­шивать ог­ры­зок, но уж ес­ли яб­ло­ко по­палось ему, а ты поп­ро­сил ог­ры­зок у не­го и на­пом­нил, как од­нажды то­же да­вал ему ог­ры­зок, он те­бе та­кую ро­жу сос­тро­ит, да еще и ска­жет, что век бу­дет те­бя пом­нить, но вот толь­ко ог­рызка ты не по­лучишь. Но, меж­ду про­чим, я за­метил, что им всег­да за это воз­да­ет­ся. По­дож­ди­те – са­ми уви­дите. Том Гу­кер всег­да так пос­ту­пал, и что же? Не прош­ло и двух лет, как он уто­нул.
Ну вот, от­пра­вились мы в лес, и Том рас­ска­зал нам, что он при­думал. Он при­думал стать крес­то­нос­цем.
– А что это та­кое – крес­то­носец? – спра­шиваю я.
Пос­мотрел он на ме­ня с през­ре­ни­ем, – он всег­да так де­ла­ет, ес­ли ему стыд­но за че­лове­ка, – и го­ворит:
– Гек Финн, не­уж­то ты не зна­ешь, что та­кое крес­то­носец?
– Нет, – го­ворю я, – не знаю и знать не хо­чу. До сих пор я без них об­хо­дил­ся и, как ви­дишь, жив и здо­ров. Но как толь­ко ты мне ска­жешь, – я уз­наю, вот и хо­рошо бу­дет. Не по­нимаю, за­чем ста­рать­ся уз­на­вать про раз­ные ве­щи и ло­мать се­бе го­лову над ни­ми, ес­ли они, мо­жет, ни­ког­да мне и не по­надо­бят­ся? Вот, нап­ри­мер, Ланс У­иль­ямс. На­учил­ся он го­ворить на язы­ке ин­дей­цев чок­то, да толь­ко у нас тут ни­ког­да ни од­но­го чок­то не бы­вало, по­куда не явил­ся один – рыть ему мо­гилу. Ну, так что же это та­кое – крес­то­носец? Но толь­ко я те­бя пре­дуп­реждаю: ес­ли на не­го тре­бу­ет­ся па­тент, то ты на нем мно­го не за­рабо­та­ешь. Вот Билл Том­псон…
– Па­тент! – го­ворит он. – В жиз­ни не ви­дывал та­кого иди­ота. При чем тут па­тент? Крес­то­нос­цы хо­дили в крес­то­вые по­ходы.
«Уж не спя­тил ли он?» – по­думал я бы­ло. Но нет, он был в пол­ном соз­на­нии и спо­кой­но про­дол­жал:
– А крес­то­вый по­ход – это вой­на за то, что­бы отоб­рать Свя­тую Зем­лю у языч­ни­ков.
– Ка­кую име­ние Свя­тую Зем­лю?
– Ну, прос­то Свя­тую Зем­лю – она толь­ко од­на и есть.
– А нам-то она на что?
– Да как же ты не по­нима­ешь? Она на­ходит­ся в ру­ках у языч­ни­ков, и наш долг отоб­рать ее у них.
– А по­чему же мы поз­во­лили им зах­ва­тить ее.
– Ни­чего мы им не поз­во­ляли. Они всег­да ею вла­дели.
– Ну, раз так, она их собс­твен­ность. Раз­ве нет?
– Ра­зуме­ет­ся, собс­твен­ность. Раз­ве я ска­зал, что нет?
Я нем­но­го по­думал, но так и не ура­зумел, в чем тут де­ло.
– Зна­ешь, Том Сой­ер, уж это­го я по­нять не мо­гу. Ес­ли у ме­ня есть фер­ма и она моя, а дру­гой че­ловек хо­чет ее отоб­рать, то раз­ве спра­вед­ли­во бу­дет, ес­ли он…
– Ох, ни чер­та ты не смыс­лишь, Гек Финн! Это же не фер­ма, это сов­сем дру­гое. Ви­дишь ли, де­ло вот в чем. Они вла­де­ют зем­лей – прос­то зем­лей – и боль­ше ни­чем, но на­ши – ев­реи и хрис­ти­ане – сде­лали эту зем­лю свя­той, так не­чего им те­перь ее ос­квер­нять. Мы ни ми­нуты не дол­жны тер­петь та­кой по­зор. Мы обя­заны не­мед­ленно от­пра­вить­ся в по­ход и отоб­рать ее у них.
– Н-да, в жиз­ни не встре­чал я та­кого за­путан­но­го де­ла. До­пус­тим, у ме­ня есть фер­ма, а дру­гой че­ловек…
– Го­ворю те­бе, что фер­ма тут сов­сем ни при чем. Фер­мерс­тво – это са­мое обык­но­вен­ное де­ло, и боль­ше ни­чего, а тут неч­то воз­вы­шен­ное – тут за­меша­на ве­ра, а не ка­кие-ни­будь низ­менные за­нятия.
– А раз­ве ве­ра ве­лит нам от­би­рать зем­лю у лю­дей, ко­торым она при­над­ле­жит?
– Ко­неч­но! Так оно всег­да и бы­вало.
Джим толь­ко го­ловой по­качал и го­ворит:
– Мас­са Том, я так ду­маю, что тут где-то ошиб­ка, уж на­вер­ня­ка тут ошиб­ка. Я сам че­ловек ве­ру­ющий и мно­го ве­ру­ющих лю­дей знаю, да толь­ко не ви­дал я ни­кого, кто бы так пос­ту­пал.
Тут Том сов­сем рас­сви­репел и ска­зал:
– От та­кой неп­ро­ходи­мой ту­пос­ти за­болеть мож­но. Ес­ли б кто-ни­будь из вас про­чит что-ни­будь по ис­то­рии, вы бы уз­на­ли, что Ри­чард Ль­ви­ное Сер­дце, и па­па рим­ский, и Гот­фрид Буль­он­ский, и мно­жес­тво дру­гих бла­город­ней­ших и бла­гочес­ти­вей­ших лю­дей боль­ше двух­сот лет под­ряд би­ли и ре­зали языч­ни­ков, ста­ра­ясь отоб­рать у них их зем­лю, и все это вре­мя они по гор­ло пла­вали в кро­ви, и пос­ле все­го это­го здесь, в за­холустье шта­та Мис­су­ри, наш­лось два ту­пого­ловых де­ревен­ских ос­то­лопа, ко­торые во­об­ра­зили, буд­то луч­ше их по­нима­ют, кто прав и кто ви­новат! Ну и на­халь­ство же!
Да, ко­неч­но, пос­ле это­го все де­ло пред­ста­вилось нам сов­сем в дру­гом све­те, и мы с Джи­мом по­чувс­тво­вали се­бя очень не­лов­ко, и нам стыд­но ста­ло, что мы та­кие лег­ко­мыс­ленные. Я сов­сем ни­чего не мог ска­зать, а Джим – он то­же по­мол­чал нем­но­го, а по­том и го­ворит:
– Ну, те­перь, по-мо­ему, все в по­ряд­ке: уж ес­ли и они не зна­ли, так нам, бед­ня­гам, и про­бовать не­чего раз­би­рать­ся. А раз это наш долг, мы дол­жны взять­ся его ис­полнить и пос­та­рать­ся как сле­ду­ет. Но, по прав­де го­воря, мне так же жал­ко этих языч­ни­ков, как и вам са­мому, мас­са Том. Очень труд­но уби­вать лю­дей, ко­торых ты не зна­ешь и ко­торые те­бе ни­чего пло­хого не сде­лали. Вот в чем де­ло-то. Ес­ли б мы приш­ли к ним – мы все трое – и ска­зали, что мы го­лод­ны, и поп­ро­сили че­го-ни­будь по­есть, мо­жет, они та­кие же, как все дру­гие лю­ди, как вы ду­ма­ете? Уж на­вер­ное они на­кор­ми­ли бы нас, и тог­да…
– Что тог­да?
– Я, мас­са Том, вот как по­нимаю. Ни­чего у нас не вый­дет. Мы не смо­жем уби­вать этих нес­час­тных чу­жезем­цев, ко­торые ни­чего ху­дого нам не де­ла­ют, до тех пор, по­ка мы не по­уп­ражня­ем­ся, – я это точ­но знаю, мас­са Том, со­вер­шенно точ­но. Но ес­ли мы возь­мем па­роч­ку то­поров – вы, и я, и Гек – и пе­реп­ра­вим­ся че­рез ре­ку нын­че ночью, ког­да лу­на скро­ет­ся, и вы­режем ту боль­ную семью, что жи­вет воз­ле Снай, и по­дож­жем их дом, и…
– Ох, зат­кнись же ты на­конец! У ме­ня прос­то го­лова за­боле­ла. Не хо­чу я боль­ше спо­рить с ду­рака­ми вро­де те­бя и Ге­ка Фин­на. Веч­но вы не о том го­вори­те, и не хва­та­ет у вас моз­гов по­нять, что нель­зя су­дить о чис­том бо­гос­ло­вии с точ­ки зре­ния за­конов об ох­ра­не нед­ви­жимо­го иму­щес­тва.
Но вот это уж бы­ло нес­пра­вед­ли­во со сто­роны То­ма. Джим ни­чего ху­дого не хо­тел ска­зать, и я то­же. Мы ведь от­лично зна­ли, что мы не пра­вы, а он прав, и прос­то хо­тели ура­зуметь, в чем тут суть, вот и все. И единс­твен­ная при­чина, по­чему он не мог объ­яс­нить все так, что­бы мы по­няли, – это на­ше не­вежес­тво, да, да, и ту­пость, я это­го вов­се не от­ри­цаю, да толь­ко раз­ве мы в этом ви­нова­ты?
Но он и слу­шать боль­ше не стал, ска­зал толь­ко, что ес­ли бы мы за­хоте­ли как сле­ду­ет взять­ся за это де­ло, тог­да он, Том, на­орал бы тыс­чонку-дру­гую ры­царей, за­ковал их с ног до го­ловы в сталь­ные ла­ты, наз­на­чил ме­ня лей­те­нан­том, Джи­ма мар­ки­тан­том, сам при­нял вер­ховное ко­ман­до­вание, смел всю шай­ку языч­ни­ков в мо­ре, слов­но стаю мух, и в оре­оле сла­вы про­шел бы три­ум­фаль­ным мар­шем по все­му све­ту. Но уж ес­ли у нас не хва­тало ра­зума вос­поль­зо­вать­ся этим слу­ча­ем, он боль­ше ни­ког­да нам ни­чего та­кого пред­ла­гать не ста­нет. И не стал. Уж ес­ли он вобь­ет се­бе что-ни­будь в го­лову, его ни за что с мес­та не сдви­нешь.
Ну да я на не­го не оби­дел­ся. Я че­ловек ми­ролю­бивый и ни­ког­да не ссо­рюсь с людь­ми, ко­торые мне ни­чего не сде­лали. Я так рас­су­дил: ес­ли языч­ни­ку ни­чего не на­до, то и мне ни­чего не на­до. Ну и де­ло с кон­цом.
Том взял этот план из кни­ги Валь­те­ра Скот­та – он веч­но ее пе­речи­тывал. По-мо­ему, это до­воль­но-та­ки ди­кий план, по­тому что ему бы ни за что не уда­лось наб­рать столь­ко лю­дей, а ес­ли бы да­же и уда­лось, то его бы на­вер­ня­ка раз­би­ли в пух и прах.
Я взял эту кни­гу, про­чел все, что там ска­зано, и, нас­коль­ко я по­нял, ту­гова­то приш­лось боль­шинс­тву из тех, кто бро­сил свои фер­мы и от­пра­вил­ся в крес­то­вый по­ход.

Глава 2